Волковыск в годы войны

Защитникам города Волковыска

посвящается...

История жизни

Гетто

Я обязан рассказать, сколько горя выпало на ее долю во время войны. С тех пор минуло почти 60 лет, но забыть этой трагедии невозможно. Говорят, есть предел физической и особенно моральной нагрузке на человека, но Холокост эту версию опроверг.

Вайнштейн Рахиль Ильинична

Вайнштейн Рахиль Ильинична родилась 22.12.1923 года в Польше в небольшом городишке Волковыск Белостокского воеводства, ныне это Гродненская область. Тогда здесь проживало 25 тысяч жителей, причем половину составляли евреи. Официальным языком считался польский, но в равной мере распространен был и идиш. Еврейские школы, синагоги, спортивные и партийные клубы, обязательное соблюдение еврейской традиции — таким был до 1939 года не только Волковыск, но и многие десятки местечек и городков западной Белоруссии.

В семье Вайнштейнов было шестеро детей. Родители занимались торговлей зерном, и семья была неплохо обеспечена. Первая трагедия обрушилась в 1939-м под Ченстоховом погиб старший брат Рахили — Иосиф.

В 1941-м, на третий день войны, фашисты вошли в Волковыск, и сразу же начались акции по уничтожению евреев. Расстрелы и избиения проводили ежедневно. Все обязаны были носить желтые звезды Давида. Голодных, полураздетых, измученных людей использовали, в основном, на строительстве шоссейной дороги Волковыск — Белосток. В начале октября 42-го все евреи Волковыска и близлежащих местечек были согнаны в гетто. В феврале 43-го фашисты приступили к массовому этапированию евреев в лагеря смерти Освенцим и Треблинку. Тогда моя будущая жена Рахиль приняла твердое решение бежать из гетто. Конечно, сделать это было не просто, но устроить побег помогла группа рабочих, ежедневно выводимых с охраняемой территории. Таким образом, первый шаг к спасению был сделан, но главная проблема заключалась в том, куда и к кому бежать.

Необходимо было найти людей, которые не побоялись бы рискнуть собственной жизнью ради спасения чужой. К счастью, такие нашлись — ими оказались школьная подруга Рахили Завадская Леолянда и ее будущий муж Янковский Мариан, оба поляки. Родители подруги встретили Рахиль хоть и с естественной в такой ситуации опаской, но в то же время тепло, и на семейном совете было решено ее спрятать.

Конечно, беда пришла не только в еврейские дома: людей угоняли на работы в Германию. И вот тут-то друзья-спасители увидели шанс на спасение Рахили, отлично понимая, что долго скрывать ее в небольшом городишке не удастся. Они смогли договориться со старшей одной из направляемых в Германию групп — конечно, за вознаграждение — о замене одной из девушек на Рахиль. И вот настал миг расставания — друзья надели Рахили на шею крест, дали с собой молитвенник, еды на дорогу, и все вместе отправились на вокзал. С этого момента Рахиль Вайнштейн исчезла, а появилась Пашко Стефанида, жительница деревни Байки Ружанского района Брестской области. Забегая вперед, скажу, что настоящая Пашко Стефанида была позже убита немцами за связь с партизанами. После войны мы с женой ездили поклониться братской могиле, где она похоронена.

Дорога до Германии для всех была долгой и мучительной, а для Рахили еще и очень рискованной. Любая мелочь могла выдать правду. Очень скоро девчата стали подозревать: их спутница — еврейка и едет под чужим именем. Понимая, что ее собираются выдать немцам, Рахиль каким-то чудом сумела убедить пользовавшуюся непререкаемым авторитетом в группе женщину, что они все глубоко заблуждаются на ее счет. Опасность немедленного разоблачения миновала.

По прибытии в Германию Пашко Стефанида попала в Восточную Пруссию, деревню Ливенберг, р-н Хайсберг, к помещице Зам Марии. Здесь, у бауэра, она работала и на ферме, и в поле. Это были два тяжелейшие года — и физически, и морально. Работать приходилось с 5 утра до 11 вечера, практически без перерыва. И была лишь одна мечта — выспаться. А сколько страха она вытерпела, ежедневно ожидая нечаянного разоблачения! Например, как-то один из пленных, также работавший в хозяйстве, по профессии учитель, высказал однажды предположение, что она еврейка — уж слишком быстро освоила немецкий. Ответ Рахили последовал тотчас: "Вы глубоко ошибаетесь, просто до войны я обучалась этому языку". Боязнь не покидала и ночью — боялась во сне проговориться.

Кроме постоянного страха выдать себя, непрестанно терзала мысль, правильно ли она поступила, бежав из гетто. Ни на минуту не оставляли боль и переживания за оставшихся там самых дорогих людей: родителей, сестру Лею 17-ти лет, братьев Соломона 14-ти лет, Гришу 10-ти лет, самого младшего Виктора — 7-и лет.

По возвращении в Волковыск в 1947 году Рахиль узнала, что всю ее семью в 43-м вывезли в Освенцим, и что никто оттуда не вернулся...

В послевоенном Волковыске каждая мелочь напоминала ей о происшедшем, о самых дорогих и близких, которым не суждено вернуться. Рахиль решила уехать в Гродно, надеясь переездом хоть немного заглушить душевную боль и начать жизнь сначала.

В 1954 году мы поженились, и появилась новая семья Шмулевич. Родился сын, затем появились внуки. Жизнь продолжалась, война осталась позади, но не была забыта.

Судьба друзей, спасших моей жене жизнь, сложилась так: Леолянда Завадская и Мариан Янковский поженились и уехали в Польшу. Мариан закончил службу в польской армии в чине полковника. Были частые встречи с ними в Гродно и Польше с выражением огромной благодарности за спасение Рахили.

В 1988-м, когда здоровье жены резко ухудшилось, мы переехали в Пушкин, поближе к сыну и внукам. Теперь я частый гость на кладбище, где похоронена моя жена, и снова и снова перебираю воспоминания.

Во время войны семья Вайнштейнов потеряла более 25 человек — они погибли только потому, что были евреями. Аналогичная участь постигла всех моих близких и родных (я насчитал 18 человек) в Гродно. Мы с Рахилью остались в полном смысле одни, но все-таки сумели продолжить жизнь наших двух семейств.

Раньше мне часто приходилось бывать на кладбищах, где хоронили или поминали друзей и знакомых. И всегда мучила мысль, что я и Рахиль были лишены возможности возложить цветы к родным могилам — их пепел был рассеян с дымом Освенцима.

Теперь я стою у могилы моей жены и плачу, и вспоминаю, и все вспоминаю тот жуткий путь, которым мы прошли. Я вижу 19-летнюю девушку в гетто в окружении родителей, сестры и братьев, вижу, как они прощаются, прощаются навсегда.

Наверное, такая картина могла бы стать эмблемой Холокоста. Но я не художник, я не могу ее нарисовать.

Александр ШМУЛЕВИЧ